Говорить о Грине — всё равно что говорить о музыке: любые слова кажутся приблизительными и, как ни старайся, от чувства неловкости за собственное косноязычие избавиться не удастся.
Вспоминаются строчки из очерка К.Г.Паустовского: «Грин умер, оставив нам решать вопрос, нужны ли нашему времени такие неистовые мечтатели, каким был он». Боюсь, многие по сей день не нашли на него ответа, даже если исписали целую гору бумаги, назвав эту гору «художественной биографией».
Один известный композитор просил всех, кому хоть сколько-нибудь дорого его творчество, никогда, ни при каких обстоятельствах не делать его критического анализа. Грин, вероятно, и не задумывался о том, что впоследствии кому-то придёт в голову разобрать «по косточкам» образ Ассоль или Друда, исследовать художественную структуру «Блистающего мира», «Бегущей по волнам» или «Дороги никуда». Жизнь его была нелегка и полна лишений, но он писал так: «Меня дразнит земля. Океаны её огромны, острова бесчисленны, и масса таинственных, смертельно любопытных уголков». Он надеялся, что отыщется человек, который испытывает те же чувства: «Был я и смятен и ликовал. Грезилось мне море, покрытое парусами… Сердце моё трепетало и плыло вдаль».
Его книги — больше, чем просто сказка или просто поэзия, столь сильное волнение и странное, ни на что не похожее беспокойство они в нас вызывают. В этом их непреходящая ценность и, как сказал Паустовский, невыразимое словами, но ясное и могучее обаяние. «Я мог бы привести здесь сотни отрывков из книг Грина, — писал Константин Георгиевич, — взволнующих каждого, не потерявшего способности волноваться перед зрелищем прекрасного, но читатель найдёт их сам».
62 Просмотры
