Трифонов — явление исключительное в литературе советской эпохи. Недаром из его многочисленных последователей, пожалуй, только Владимир Маканин вырос в большого писателя. Остальных читать стыдно, на что язвительно обратил в свое время внимание Юрий Нагибин. Его ученики брали его осторожность, холодноватость, «объективность» на вооружение как прием. Но это не был прием.
Трифонов — законченный, самодостаточный феномен. Поэтому все, что в его прозе имеет настоящую ценность, запрещено к «вторичному использованию». Русская проза могла выходить из «Шинели» Гоголя, из «Мертвого дома» Достоевского, из «Окопов Сталинграда» Виктора Некрасова. Но трифоновский «Дом на набережной» не имеет выхода. На выезжающих оттуда лежит печать обреченности и смерти. Этому нельзя научиться.
Опять же модное когда-то определение «экзистенциализм», под которое Трифонова пытались подверстать его поклонники подобно тому, как официозная советская критика подверстывала его под термин «бытовая проза», ничего не объясняет в Трифонове. Классический «экзистенциализм» был продолжением нравственных исканий Достоевского и религиозного бунта Ницше. Но Трифонов не бунтовал. Он взял на себя трудную и во многом неприятную миссию доведения советской романтической идеологии до логического тупика. Он был авангарден в том смысле, что, пребывая внутри коммунистической истории, творил как бы уже после нее. Возможно, именно этим объясняется трифоновская «тяжесть» и недосказанность в живом общении с читательской аудиторией. От него ждали актуальных ответов на идеологические запросы времени, а ему было скучно ворошить остывшую золу.
27 Просмотры
