«В Гороховой улице, в одном из больших домов, народонаселения которого стало бы на целый уездный город, лежал утром в постели, на своей квартире, Илья Ильич Обломов.
Это был человек лет тридцати двух-трёх от роду, среднего роста, приятной наружности, с тёмно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определённой идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица. Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворённые губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всём лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока…
Как шёл домашний костюм Обломова к покойным чертам лица его…»
Прочитав великий роман, Иван Тургенев сказал автору: «Пока останется хоть один русский, — до тех пор будут помнить Обломова». И вот прошло полтора века — 153 года со дня опубликования одной из самых естественных, самых национально-достоверных наших книг. Обломова полагается помнить, и русских ещё много. Комментировать смену эпох смешно — она очевидна. Штольц победил и т.д., и т.п.
Речь о другом.
Сколько на белом свете — и в России тоже — осталось людей, способных и склонных к задумчивому одиночеству? Кто готов дольше десяти минут общаться сам с собой по «неконкретному» поводу? Кто проживёт дольше тех самых десяти минут без образов и звуков, источаемых большими и маленькими железными коробочками? Кто из самых сытых или просто неголодных захочет и позволит, чтобы его «мысль гуляла вольной птицей», «пропадала», «пряталась» и превращалась иногда в «ровный свет беспечности»? Русский роман Ивана Гончарова оказался важнее и глубже, чем думали о нём современники и ближайшие потомки. Он успел запечатлеть ту роскошь «отсутствия определённой идеи», ту тихую природную самодостаточность, которая стремительно покидает «новое человечество».
50 Просмотры
